Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли
Герои виста; восемь раз
Они места переменяли;
И чай несут. Люблю я час
Определять обедом, чаем
И ужином. Мы время знаем
В деревне без больших сует:
Желудок — верный наш брегет;
И кстати я замечу
в скобках,
Что речь веду
в моих строфах
Я столь же часто о пирах,
О
разных кушаньях и пробках,
Как ты, божественный Омир,
Ты, тридцати веков кумир!
Увы, на
разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы б до сих пор любил.
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки; только вряд
Найдете вы
в России целой
Три пары стройных женских ног.
Ах! долго я забыть не мог
Две ножки… Грустный, охладелый,
Я всё их помню, и во сне
Они тревожат сердце мне.
А между тем герою нашему готовилась пренеприятнейшая неожиданность:
в то время, когда блондинка зевала, а он рассказывал ей кое-какие
в разные времена случившиеся историйки, и даже коснулся было греческого философа Диогена, показался из последней комнаты Ноздрев.
Когда дорога понеслась узким оврагом
в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над собой и под собой трехсотлетние дубы, трем человекам
в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз,
в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами
в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались
в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку по зеленому ковру до самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
Разного рода бывают потребности
в сердцах как мужеского, так и женского пола.
— Прошу прощенья! я, кажется, вас побеспокоил. Пожалуйте, садитесь сюда! Прошу! — Здесь он усадил его
в кресла с некоторою даже ловкостию, как такой медведь, который уже побывал
в руках, умеет и перевертываться, и делать
разные штуки на вопросы: «А покажи, Миша, как бабы парятся» или: «А как, Миша, малые ребята горох крадут?»
Иногда, глядя с крыльца на двор и на пруд, говорил он о том, как бы хорошо было, если бы вдруг от дома провести подземный ход или чрез пруд выстроить каменный мост, на котором бы были по обеим сторонам лавки, и чтобы
в них сидели купцы и продавали
разные мелкие товары, нужные для крестьян.
Многое
разное значит у русского народа почесыванье
в затылке.
Пробовалось сообщить ему множество
разных выражений: то важное и степенное, то почтительное, но с некоторою улыбкою, то просто почтительное без улыбки; отпущено было
в зеркало несколько поклонов
в сопровождении неясных звуков, отчасти похожих на французские, хотя по-французски Чичиков не знал вовсе.
—
В том-то и дело, что премерзейшее дело! Говорят, что Чичиков и что подписано завещание уже после смерти: нарядили какую-то бабу, наместо покойницы, и она уж подписала. Словом, дело соблазнительнейшее. Говорят, тысячи просьб поступило с
разных сторон. К Марье Еремеевне теперь подъезжают женихи; двое уж чиновных лиц из-за нее дерутся. Вот какого роду дело, Афанасий Васильевич!
Он был
в разных видах:
в картузах и
в табачнице, и, наконец, насыпан был просто кучею на столе.
Впрочем, бывают
разные усовершенствования и изменения
в метóдах, особенно
в нынешнее время; все это более зависит от благоразумия и способностей самих содержательниц пансиона.
Чичиков никогда не чувствовал себя
в таком веселом расположении, воображал себя уже настоящим херсонским помещиком, говорил об
разных улучшениях: о трехпольном хозяйстве, о счастии и блаженстве двух душ, и стал читать Собакевичу послание
в стихах Вертера к Шарлотте, [Вертер и Шарлотта — герои сентиментального романа И.-В.
Ему казалось, что и важничал Федор Федорович уже чересчур, что имел он все замашки мелких начальников, как-то: брать на замечанье тех, которые не являлись к нему с поздравленьем
в праздники, даже мстить всем тем, которых имена не находились у швейцара на листе, и множество
разных тех грешных принадлежностей, без которых не обходится ни добрый, ни злой человек.
Герой, однако же, совсем этого не замечал, рассказывая множество приятных вещей, которые уже случалось ему произносить
в подобных случаях
в разных местах: именно
в Симбирской губернии у Софрона Ивановича Беспечного, где были тогда дочь его Аделаида Софроновна с тремя золовками: Марьей Гавриловной, Александрой Гавриловной и Адельгейдой Гавриловной; у Федора Федоровича Перекроева
в Рязанской губернии; у Фрола Васильевича Победоносного
в Пензенской губернии и у брата его Петра Васильевича, где были свояченица его Катерина Михайловна и внучатные сестры ее Роза Федоровна и Эмилия Федоровна;
в Вятской губернии у Петра Варсонофьевича, где была сестра невестки его Пелагея Егоровна с племянницей Софьей Ростиславной и двумя сводными сестрами — Софией Александровной и Маклатурой Александровной.
Он даже не составил себе небольшого капитальца из
разных конфискованных товаров и отбираемых кое-каких вещиц, не поступающих
в казну во избежание лишней переписки.
Конечно, можно бы заметить, что
в доме есть много других занятий, кроме продолжительных поцелуев и сюрпризов, и много бы можно сделать
разных запросов.
Собакевич отвечал, что Чичиков, по его мнению, человек хороший, а что крестьян он ему продал на выбор и народ во всех отношениях живой; но что он не ручается за то, что случится вперед, что если они попримрут во время трудностей переселения
в дороге, то не его вина, и
в том властен Бог, а горячек и
разных смертоносных болезней есть на свете немало, и бывают примеры, что вымирают-де целые деревни.
Подобная игра природы, впрочем, случается на
разных исторических картинах, неизвестно
в какое время, откуда и кем привезенных к нам
в Россию, иной раз даже нашими вельможами, любителями искусства, накупившими их
в Италии по совету везших их курьеров.
И вот те деньги, которые бы поправили сколько-нибудь дело, идут на
разные средства для приведения себя
в забвенье.
Желая чем-нибудь занять время, он сделал несколько новых и подробных списков всем накупленным крестьянам, прочитал даже какой-то том герцогини Лавальер, [«Герцогиня Лавальер» — роман французской писательницы С. Жанлис (1746–1830).] отыскавшийся
в чемодане, пересмотрел
в ларце
разные находившиеся там предметы и записочки, кое-что перечел и
в другой раз, и все это прискучило ему сильно.
В картишки, как мы уже видели из первой главы, играл он не совсем безгрешно и чисто, зная много
разных передержек и других тонкостей, и потому игра весьма часто оканчивалась другою игрою: или поколачивали его сапогами, или же задавали передержку его густым и очень хорошим бакенбардам, так что возвращался домой он иногда с одной только бакенбардой, и то довольно жидкой.
В дамских нарядах оказались многие
разные прибавления.
Итак, он давно бы хотел
в таможню, но удерживали текущие
разные выгоды по строительной комиссии, и он рассуждал справедливо, что таможня, как бы то ни было, все еще не более как журавль
в небе, а комиссия уже была синица
в руках.
В продолжение этого времени он имел удовольствие испытать приятные минуты, известные всякому путешественнику, когда
в чемодане все уложено и
в комнате валяются только веревочки, бумажки да
разный сор, когда человек не принадлежит ни к дороге, ни к сиденью на месте, видит из окна проходящих плетущихся людей, толкующих об своих гривнах и с каким-то глупым любопытством поднимающих глаза, чтобы, взглянув на него, опять продолжать свою дорогу, что еще более растравляет нерасположение духа бедного неедущего путешественника.
— Поприще службы моей, — сказал Чичиков, садясь
в кресла не
в середине, но наискось, и ухватившись рукою за ручку кресел, — началось
в казенной палате, ваше превосходительство; дальнейшее же теченье оной продолжал
в разных местах: был и
в надворном суде, и
в комиссии построения, и
в таможне.
Тут только долговременный пост наконец был смягчен, и оказалось, что он всегда не был чужд
разных наслаждений, от которых умел удержаться
в лета пылкой молодости, когда ни один человек совершенно не властен над собою.
Негодованье росло, и дамы стали говорить о нем
в разных углах самым неблагоприятным образом; а бедная институтка была уничтожена совершенно, и приговор ее уже был подписан.
Когда все это было внесено, кучер Селифан отправился на конюшню возиться около лошадей, а лакей Петрушка стал устроиваться
в маленькой передней, очень темной конурке, куда уже успел притащить свою шинель и вместе с нею какой-то свой собственный запах, который был сообщен и принесенному вслед за тем мешку с
разным лакейским туалетом.
А между тем появленье смерти так же было страшно
в малом, как страшно оно и
в великом человеке: тот, кто еще не так давно ходил, двигался, играл
в вист, подписывал
разные бумаги и был так часто виден между чиновников с своими густыми бровями и мигающим глазом, теперь лежал на столе, левый глаз уже не мигал вовсе, но бровь одна все еще была приподнята с каким-то вопросительным выражением.
У этого помещика была тысяча с лишком душ, и попробовал бы кто найти у кого другого столько хлеба зерном, мукою и просто
в кладях, у кого бы кладовые, амбары и сушилы [Сушилы — «верхний этаж над амбарами, ледниками и проч., где лежат пух, окорока, рыба высушенная, овчины, кожи
разные».
Покамест ему подавались
разные обычные
в трактирах блюда, как-то: щи с слоеным пирожком, нарочно сберегаемым для проезжающих
в течение нескольких неделей, мозги с горошком, сосиски с капустой, пулярка жареная, огурец соленый и вечный слоеный сладкий пирожок, всегда готовый к услугам; покамест ему все это подавалось и разогретое, и просто холодное, он заставил слугу, или полового, рассказывать всякий вздор — о том, кто содержал прежде трактир и кто теперь, и много ли дает дохода, и большой ли подлец их хозяин; на что половой, по обыкновению, отвечал: «О, большой, сударь, мошенник».
Чиновники были отставлены от должности; дома гражданской архитектуры поступили
в казну и обращены были на
разные богоугодные заведения и школы для кантонистов, [Кантонисты — солдатские сыновья, с самого рождения определенные
в военное ведомство.] все распушено было
в пух, и Чичиков более других.
В одной из них содержалось, что по дошедшим показаниям и донесениям находится
в их губернии делатель фальшивых ассигнаций, скрывающийся под
разными именами, и чтобы немедленно было учинено строжайшее розыскание.
Конечно, ничего вредоносного ни для кого не могло быть
в этом поступке: помещики все равно заложили бы также эти души наравне с живыми, стало быть, казне убытку не может быть никакого; разница
в том, что они были бы
в одних руках, а тогда были бы
в разных.
— Я вчера целый день думала, — отвечала она сквозь слезы, — придумывала
разные несчастия: то казалось мне, что его ранил дикий кабан, то чеченец утащил
в горы… А нынче мне уж кажется, что он меня не любит.
Из слов его я заметил, что про меня и княжну уж распущены
в городе
разные дурные слухи: это Грушницкому даром не пройдет!
Ночью она начала бредить; голова ее горела, по всему телу иногда пробегала дрожь лихорадки; она говорила несвязные речи об отце, брате: ей хотелось
в горы, домой… Потом она также говорила о Печорине, давала ему
разные нежные названия или упрекала его
в том, что он разлюбил свою джанечку…
На другой день он тотчас же отправил нарочного
в Кизляр за
разными покупками; привезено было множество
разных персидских материй, всех не перечесть.
Я окончил вечер у княгини; гостей не было, кроме Веры и одного презабавного старичка. Я был
в духе, импровизировал
разные необыкновенные истории; княжна сидела против меня и слушала мой вздор с таким глубоким, напряженным, даже нежным вниманием, что мне стало совестно. Куда девалась ее живость, ее кокетство, ее капризы, ее дерзкая мина, презрительная улыбка, рассеянный взгляд?..
Я знаю, мы скоро разлучимся опять и, может быть, навеки: оба пойдем
разными путями до гроба; но воспоминание о ней останется неприкосновенным
в душе моей; я ей это повторял всегда, и она мне верит, хотя говорит противное.
Вот как мы сделались приятелями: я встретил Вернера
в С… среди многочисленного и шумного круга молодежи; разговор принял под конец вечера философско-метафизическое направление; толковали об убеждениях: каждый был убежден
в разных разностях.
Весь этот вечер до десяти часов он провел по
разным трактирам и клоакам, переходя из одного
в другой. Отыскалась где-то и Катя, которая опять пела другую лакейскую песню, о том, как кто-то, «подлец и тиран...
— А что отвечал
в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: «Все богатеют
разными способами, так и мне поскорей захотелось разбогатеть». Точных слов не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеваное есть. Ну, а пробил час великий, тут всяк и объявился, чем смотрит…
В свойстве характера Катерины Ивановны было поскорее нарядить первого встречного и поперечного
в самые лучшие и яркие краски, захвалить его так, что иному становилось даже совестно, придумать
в его хвалу
разные обстоятельства, которые совсем и не существовали, совершенно искренно и чистосердечно поверить самой
в их действительность и потом вдруг, разом, разочароваться, оборвать, оплевать и выгнать
в толчки человека, которому она, только еще несколько часов назад, буквально поклонялась.
По комнате он уже почти бегал, все быстрей и быстрей передвигая свои жирные ножки, все смотря
в землю, засунув правую руку за спину, а левою беспрерывно помахивая и выделывая
разные жесты, каждый раз удивительно не подходившие к его словам.
Развеселившись, Катерина Ивановна тотчас же увлеклась
в разные подробности и вдруг заговорила о том, как при помощи выхлопотанной пенсии она непременно заведет
в своем родном городе Т… пансион для благородных девиц.
В первый же день по приезде пошел я по
разным этим клоакам, ну, после семи-то лет так и набросился.
Вверх и вниз всходили и сходили дворники с книжками под мышкой, хожалые [Хожалые — служащие при полиции
в качестве рассыльных, низшие полицейские чины.] и
разный люд обоего пола — посетители.
— А он очень, очень, очень, очень будет рад с тобой познакомиться! Я много говорил ему о тебе,
в разное время… И вчера говорил. Идем!.. Так ты знал старуху? То-то!.. Ве-ли-ко-лепно это все обернулось!.. Ах да… Софья Ивановна…